СЦЕНАРИЙ ЧЕХОВСКОГО САЛОНА

«Завещательное письмо»

Вступительное слово.

В дни памяти Антона Павловича почему-то хочется рассказывать, и это естественно, о его последних годах жизни, которые были уже менее насыщены творчески, зато были богаты духовно.

Мы сегодня поговорим о его завещательном письме, написанном в 1901 году. Но начну я свой рассказ с 1900 года, когда в жизни Чехова произошли события, отразившиеся и на его здоровье, и на его душевном состоянии.

7 апреля 1900 года в Севастополь  прибыл Московский Художественный театр. Именно в эти дни обострился недуг, мучавший Чехова с ранней юности. Но он все-таки поехал в Севастополь. Гастроли начинались спектаклем «Дядя Ваня». Играли в летнем театре. Холодно было и с наружи и внутри. Чехов не дождался спектакля «Чайка». К холоду добавился ветер, и он уехал в Ялту, а 15 апреля встречал москвичей в своем доме. Десять дней прогулок, обедов, ужинов, застолий, разговоров до глубокой ночи. Чехова все это утомило до нельзя.

И тем ни менее, в начале мая 1900 года Чехов устремился в Москву. Зачем? Может быть, повидаться с Левитаном? Просто, как он говорил вдохнуть цивилизации? Всего на одну неделю вопреки всему: физической усталости, болезненному состоянию, вестям, что в Москве холодно.

Об этом пребывании Чехова в Москве известно немного. Он навестил Левитана и был убит состоянием друга. В один из дней встретился с Сувориным, который приехал по его телеграмме. Вместе они, как делали не раз, поехали по московским монастырям.

Из Москвы он уехал 17 мая, простуженный, с температурой, расстроенный свиданием с Левитаном.

22 июля в Москве скончался Левитан. О том, как Чехов узнал и принял эту весть, известно очень мало. Отношения с Исааком Ильичем были из тех немногих дружеских связей, которые длились с первых московских лет Чехова. С Левитаном навсегда сроднили талант и доверие друг к другу. Их объединяло, наверно, общее чувство одиночества. Того душевного сиротства, которое не покидало даже в компании, в толпе, среди родных. Левитан ощутил его в «Чайке», посмотрев спектакль Художественного театра. Он написал тогда Чехову: «От нее веет той грустью, которой веет от жизни, когда всматриваешься в нее».

С середины августа Чехов работает над новой пьесой: «Три сестры» Мелким, уже не бисерным почерком, а микроскопическим он заполняет листы репликами, ремарками. И не знает – допишет ли, не бросит ли…

Пьеса не вытанцовывалась и казалось, что все мешает. Дурная ветреная погода, гости, плохое настроение. Свое состояние он назвал «полусном». Говорил, что хотел бы «очнуться».

Далась пьеса Чехову нелегко, о чем он написал Горькому: «Ужасно трудно было писать «Трех сестер». Ведь три героини, каждая должна быть на свой образец, и все три –  генеральские дочки! Действие происходит в провинциальном городе, вроде Перми, среда – военные, артиллерия».

Погода улучшилась, состояние чуть-чуть поправилось, пьеса была написана, но в Москву ехать не хотелось. Однако его ждали, и в конце октября Чехов отправился в путь. Остановился он не у сестры и не у брата Ивана, а в гостинице «Дрезден». Ему пора было ехать в Ниццу, но он все откладывал. В обстановке визитов, встреч, просьб, газетной шумихи провел полтора месяца. И, наконец, 10 декабря Чехов уехал за границу. Антон Павлович не уточнял когда вернется в Россию. Говорил кратко: до весны.

Жизнь Чехова последние годы словно шла по кругу. Он возвращался то в Ялту, то в Москву, то в Ниццу. 1901 год он встречал в пансионе в Ницце. Его раздражали надоевшие разговоры и «ужасно скучные» дамы, напрасно обращавшие на себя внимание известного писателя. Два года назад его не знали и не узнавали. Теперь, после многочисленных рецензий на спектакли Художественного театра, его успеха у молодежи, газетного шума вокруг Чехова и Горького, все изменилось. Чехов стал, узнаваем, о чем рассказал Книппер: «Со мной обедает много дам, есть москвички, но я ни полслова. Сижу надутый, молчу и упорно ем или думаю о тебе. Москвички то и дело заводят речь о театре, видимо, желая втянуть меня в разговор, но я молчу и ем. Мне бывает очень приятно, когда тебя хвалят. А тебя, можешь ты себе представить, очень хвалят. Говорят, будто ты хорошая актриса».

Чехов и Книппер обменивались письмами, но, наверное, не находили в них того, что ждали. Ей недоставало элегии, лирических или шутливых описаний. Он не находил рассказа как идут репетиции «Трех сестер».

В Ницце Чехов пробыл на этот раз всего полтора месяца. Поглощенный и утомленный работой над «Тремя сестрами», он покидал ее без радости и огорчений.

Были мечты о Соловках, Алжире, но поехал он в Италию. Надеялся, что чудесная, любимая им Италия встряхнет его от «полусна», чудодейственно оживит. Однако холода, дождь, снег, не самые интересные спутники – все сокращало маршрут и не улучшало настроения.

И все-таки: почему у Чехова было такое настроение, и он сильно нервничал догадаться несложно. 31 января 1901 года в Москве должна была состояться премьера его «Трех сестер», а он в это время переезжал из Флоренции в Рим. Из-за переездов он получал свою корреспонденцию с опозданием. И Только 3 февраля до него дошла телеграмма Немировича о «большом успехе», «настоящей овации».

После большого успеха «Трех сестер», где Книппер играла Машу, ее письма к Чехову приобрели несколько иной оттенок: «Когда ты будешь совсем мой?!!. Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной, чтобы у нас была своя жизнь, чтобы никто не влезал в эту жизнь. … ты мой поэт, ты поклонник всего прекрасного и изящного. Я теперь только думаю о жизни с тобой. Твоя актриска». А вот письмо от 26 января: «В апреле приедешь? Мы с тобой тихонько перевенчаемся, и будем жить вместе. Без всяких хлопот. Согласен?».А следующее письмо заканчивалось вообще словами: «Ну, спи, мечтай обо мне, о нашей будущей жизни, супруг мой милый. Целую крепко. Твоя собака».

В эти дни очень много в Ялте у Чеховых бывал Иван Бунин. «В эти дни мы особенно сблизились, хотя и не переходили какой-то черты, оба были сдержаны, но уже крепко любили друг друга. У меня ни с кем из писателей не было таких отношений, как с Чеховым. За все время ни малейшей неприязни». Но Бунин всегда ощущал, что, несмотря на разговоры, взаимную дружескую приязнь, душевное влечение, Чехов, даже на людях, оставался наедине со своими мыслями. Эту глубоко скрытую  внутреннюю жизнь не приоткрывали ни его дневниковые записи, ни письма. В том числе и письма к Книппер. Они передавали лишь настроение. И, наверное, оно угадывалось не столько в словах, сколько в умолчаниях.

Родственные узы в семье Чеховых заметно ослабли. Переписка Чехова с братьями свелась к редким письмам. Сестра жила своей жизнью. Она приезжала в Ялту только в каникулярное время. Мария Павловна утверждала, что не вышла замуж из-за брата. В определенном смысле так оно и было. Не будь около нее такого брата, не обеспечь он ей достаток, не дай положение «сестры Чехова», ее жизнь сложилась бы иначе.

Мать была рядом с Чеховым, в соседней комнате, но они встречались лишь за обедом, обменивались несколькими фразами – о погоде, о письмах из Москвы. Гости ее утомляли, были неинтересны, и она скрывалась у себя наверху. В письмах Чехова зимой 1901 года не раз упомянуты невкусные  домашние обеды. Действительно, Евгения Яковлевна не занималась теперь кухней, а тем более диетой сына. На стол подавали то, что любила она и старуха Марьюшка: суп с бараниной, овощи под маринадом, соусы. Чехову это было противопоказано. Мария Павловна, наезжая в Ялту, учила кухарку диетическим блюдам. Но едва она покидала дом, все шло по-прежнему.

В эту зиму Чехов похудел еще заметнее. Сразу по приезде из-за границы он заболел. Его мучил почти неостановимый, изнуряющий, с мокротой кашель. А от Книппер приходили и приходили письма:  «А ты работаешь или нет? Есть желание? Не кисни только, умоляю тебя, а то любить перестану». Актриса и роль будто сливались в письмах Книппер к Чехову. В определенном смысле актриса Книппер была созданием драматурга Чехова. Она состоялась в спектаклях по его пьесам.

Больной, одинокий, ощущавший, что никому он не нужен и ему все «неинтересно», все сливается в серый цвет, Чехов, вероятно, не хотел потерять эту красивую, интересную, умную, уже родную ему женщину, к которой он привык и которой он доверял. Книппер и намекала, и давила. И если для нее церковный брак так важен, если ее не останавливала его болезнь и устраивала жизнь в разлуке, то выходило: быть по сему.

Она торопила  Чехова, торопилась сама: «Чувствую, что жизнь уходит, а я как будто не жила, ничего не сделала в жизни, мало схватила, мало или, скорее, не поняла  жизни, и что самого главного, самого красивого в жизни не сумела взять и понять».

Планы на совместную жизнь после женитьбы Чехов высказывал осторожно. Собирался в Москву, но ненадолго, потом опять в Ялту до зимы. Часть зимы, может быть, провести в Москве, если позволит здоровье. А его не было, и Чехов усмехался: «У меня все в порядке, все, кроме одного пустяка – здоровья». В письме от 22 апреля он признался: «Мой кашель отнимает у меня всякую энергию, я вяло думаю о будущем, и пишу совсем без охоты. Думай о будущем ты, будь моей хозяйкой, как скажешь, так я и буду поступать, иначе мы будем не жить, а глотать жизнь через час по столовой ложке».

В их разговоре о жизни многое отличалось. У нее все исполнено движения, энергии – «схватила», «сделала», «не сумела взять». У него даже сравнение походило на рецепт. У нее в эмоциях то бурно, то тихо. У него – за ровным перечнем мелочей домашней жизни – даже не предчувствие грядущего, а предвидение его, готовность к нему.

Вот в таком настроении, простуженный, кашляющий, Антон Павлович  9 мая 1901 года выехал из Ялты в Москву. Остановился опять в гостинице «Дрезден». 17 мая Чехов показался профессору Щуровскому В.А. , специалисту по внутренним болезням. Рекомендация Щуровского – кумыс, а если больной не переносит его, то необходимо ехать в Швейцарию. И как можно скорее.

Итак, процесс не только не остановился, а зашел далеко и стал необратимым. Приговор Щуровского подтвердил то, о чем знал Чехов.

Как бы то ни было, 25 мая 1901 года в пять часов пополудни венчание состоялось. Всего лишь при нескольких свидетелях. Никого из Чеховых не было. Из Художественного театра тоже. Чехов заранее условился с Книппер никому не сообщать о бракосочетании.

Свадьбы как таковой не было. После церкви новобрачные разъехались и встретились перед отправкой на вокзал.

В это время Вишневский по просьбе Чехова, собрал поименованных лиц на званный обед. Станиславский вспоминал: «В назначенный час собрались. Ждали, волновались, смущались и, наконец, получили известие, что Антон Павлович уехал с Ольгой Леонардовной в церковь венчаться, а из церкви поедет прямо на вокзал и в Самару, на кумыс. А весь этот обед им был устроен для того, чтобы собрать в одно место всех тех лиц, которые могли бы помешать повенчаться интимно, без обычного свадебного шума».

В день венчания Чехов послал в Ялту телеграмму: «Милая мама, благословите, женюсь. Все останется по-старому. Уезжаю на кумыс. Адрес: Аксеново, Самаро-Златоустовский. Здоровье лучше. Антон».

Поездку в Аксеново Чехов назвал ссылкой, как и свой переезд в Ялту. Видимо потому, что жил теперь приговорами врачей, куда ехать, где зимовать. Он сам, вероятно не верил ни в кумыс, ни в Швейцарию и готов был к худшему.

Женитьба ничего не меняла в его жизни, о чем он и написал сестре 2 июня, уже из санатория: «Думаю, что сей мой поступок нисколько не изменит моей жизни и той обстановки, в какой я до сих пор пребывал. Перемен не будет решительно никаких, все останется по-старому. Буду жить так, как жил до сих пор, и мать тоже; и к тебе у меня останутся отношения неизменно теплыми и хорошими, какими были до сих пор».

 На кумысе жилось однообразно, неинтересно, хотя им вдвоем не было скучно. Главное опасение – как сложатся отношения Ольги Леонардовны и Марии Павловны – рассеялись. В Ялте, получив совсем не неожиданное известие, мать и дочь отдали дань ритуалу: поплакали, пожаловались друг другу и успокоились. В их жизни это событие тоже ничего не меняло. Евгения Яковлевна оставалась при сыне. Мария Павловна и Ольга Леонардовна даже условились, что на зиму снимут общую квартиру.

Все осталось по-старому. Завещательное распоряжение Чехова от 3 августа 1901 года закрепляло сложившийся порядок. Оно было адресовано Марии Павловне. Ей отходили в пожизненное владение «Белая дача», деньги и доход с драматических произведений. Ольге Леонардовне – дача в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Сестра получала право продать недвижимое имущество, если захочет. Чехов просил ее выдать «брату Александру три тысячи, Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи, Алексею Долженко – одну тысячу и Елене Чеховой (Леле), если она не выйдет замуж, - одну тысячу рублей».

После смерти Евгении Яковлевны и Марии Павловны, согласно этому письму, «все, что окажется, кроме дохода с пьес, поступает в распоряжение таганрогского городского управления на нужды народного образования, доход же с пьес – брату Ивану, а после его, Ивана, смерти – таганрогскому городскому управлению на те же нужды по народному образованию». Чехов обозначил, прежде всего, свою заботу о матери, полагая, что она останется  после его смерти на попечении Марии Павловны. Право на продажу не стесняло сестру, не привязывало ее к ялтинскому дому, но обеспечивало вместе с денежными вкладами материальное благополучие.

В этом необычном документе Чехов назвал свои неотменимые личные обязательства: «Я обещал крестьянам села Мелихова 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал так же Гавриилу Алексеевичу Харченко платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение». Кончалось письмо наказом сестре: «Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. Антон Чехов». Его распоряжения исключали семейные распри, давали достаток матери и, в конечном счете, служили попечению о бедных.

Что подвигло Чехова на такое завещание, в котором он по сути (но не по принятой форме) просил сестру выполнить его волю?

Он не отдал письмо адресату. Оно хранилось среди личных бумаг Чехова. Но сестра и жена скорей всего знали о содержание наказа, внесшее ясность и определенность, столь необходимые Марии Павловне и Ольге Леонардовне. Одной из причин написания этого письма явилось ухудшение здоровья Антона Павловича. Едва он вернулся с кумыса в Ялту, у него усилился кашель, показалась кровь. Но он не поехал в Швейцарию, как советовал Щуровский. Хотя средства на поездку имелись.

Может быть, Чехов уже не верил в спасительность лечения кумысом или горным воздухом? И как врач, как человек с особым чувством отведенного ему земного срока, осознавал, что все бесполезно?

В конце августа Книппер уехала в Москву, а вскоре следом за ней и Мария Павловна. Жизнь вошла в привычную колею: гости, телефонные звонки, письма жене. Перемена в доме – это комната Ольги Леонардовны на первом этаже, «тихая и одинокая», по словам Чехова. Отсюда перенесли по его просьбе в кабинет кресло, а веер, оставленный женой, он спрятал к себе в стол.

Еще в молодые годы Чехов пророчил себе материальное благополучие, высокое положение, литературную известность при жизни и после смерти, женитьбу на богатой, семью, детей, внуков, хлопотливую старость.

В Москве осенью Чехов опять побывал у Щуровского, чтобы рассказать о лечении кумысом, которое не помогло. Рекомендации были таковы: ничего не писать, не работать месяцев восемь, девять. Да Антон Павлович лучше врачей знал, что напряженная работа может закончиться кровотечением, как это происходило в последние годы. В 1894 году Чехов писал: «… трудно совокупить желание жить с желанием писать», подразумевая под «жить» новые впечатления, поездки, знакомства, романы с женщинами, круговорот дел. Тогда «жить» отнимало время и силы, необходимые на «писать». Теперь «писать» отнимало силы на «жить».

Тогда в московские и мелиховские годы, Чехов говорил о желанном уединении, то есть о душевном покое, важном для сосредоточенной работы. Ныне одиночество, лишенное желания писать, превращалось в одинокость, в пустоту. Безлюдье, наверное, страшило не менее, чем многолюдство.

Не работать означало просто влачить время. И Чехов работал. Он писал новый рассказ «Архиерей», писал долго  и трудно, с большими перерывами. Философская посылка рассказа о равнодушии природы « к жизни и смерти каждого из нас». Ушел из жизни преосвященный Петр. «А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило. На большой базарной площади было шумно, колыхались качели, играли шарманки, визжала гармоника, раздавались пьяные голоса. На главной улице после полудня началось катанье на рысаках, - одним словом, было весело, все благополучно, точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем».

Жизнь продолжается, и это, думает Чехов, – главное.

Два года из жизни Чехова, два трудных года. А жизнь продолжается…

 

Просмотр художественного фильма «Мой ласковый и нежный зверь» по снятого по мотивам повести А. П. Чехова «Драма на охоте».


Threesome