Платов. Служение без холопства.

 

В 1893 году в «Историческом вестнике»вышла  статья А.В. Арсеньева, «Атаман Платов – завоеватель Индии». Этот журнал имеется  в фондах Новочеркасской городской библиотеки им. А.С. Пушкина. Из нее можно почерпнуть интересные сведения о пребывании атамана Платова М.И. в застенках Петропавловской крепости и истории освобождения из нее.

          «Атаман Матвей Иванович Платов в последний год царствования Екатерины Великой возвратился из персидского похода, где главнокомандующим был Валериан Зубов, брат любимца, а походным атаманом донских полков, в чине генерал–майора, – Платов. Валериан Зубов был предводитель не гениальный, и хитрые персы заманили его в ловушку, откуда выручать его пришлось Платову.

С воцарением Павла I дела круто изменились: Зубовы были отстранены, а походный атаман Платов попал сначала в ссылку в Кострому, где встретился с другим ссыльным, екатерининским орлом (подполковником артиллерии тогда) А. П. Ермоловым, а потом в Петропавловскую крепость (чего не избежал и Ермолов)

Войсковым атаманом донцов после смерти А. И. Иловайского (в 1797 г.) был В. П. Орлов, соратник Платова при знаменитом штурме Измаила, но важность предпринимаемого дела требовала от посылаемых в трудную экспедицию войск особого одушевления, а это могло быть достигнуто только тогда, когда войска поведет человек, горячо любимый войском и имеющий на него большое влияние. Таковым на совете государя (у него еще были хорошие советники) оказался опальный Матвей Иванович Платов, но он три года уже как был увезен фельдъегерем с Дона неожиданно, и во все это время донское войско ничего не знало о своем любимом «батьке», жив ли он и где находится, или его и в живых нет.

Сильно горевали о Платове его донские «детушки», а он сидел в крепости, «как соленый огурец в банке с уксусом, чтобы не потерял вкуса»

Когда пришла нужда в его услугах, Платова вспомнили и, по собственному рассказу его, послали за ним в каземат крепости.

Интересна обстановка, в которой, много лет спустя, Матвей Иванович Платов рассказывал об этом приключении. Это было в 1812 году, когда казаки и Платов покрыли себя вечной славой, во время дневки на походе, в день именин Матвея Ивановича.

С Дона любимому атаману (тогда уже графу) прислали к именинам «атаманский кус» – балыков, икры и знаменитого шипучего «цимлянского» вина. Все это было предложено командирам и офицерству гренадерской дивизии, а после сытного обеда маститый шестидесятидвухлетний атаман начал рассказ о былом чудесном времени, недалеком по протекшим годам, по совершенно чуждом и баснословном для молодых слушателей.

Каземат Петропавловской крепости, где сидел Платов, был сыр и мрачен; окошечко, освещавшее его, было высоко и величиною не больше «лаза для кошек», прорубаемого в дверях амбаров. 

Летом в этом каменном мешке была холодная, пронизывающая сырость, от которой узник хворал жестокой горячкою, а зимой от печей несло таким чадом, от которого глаза ело, «как от хрена». Стены были мокры и скользки, а по полу бегали крысы, не стесняясь, когда заключенный спал, прогуливаться и по его телу. «Сначала мне это казалось гадким, а напоследок я к этому гаду и он ко мне, друг к другу, привыкли». Одеждой узнику был «затрапезный халат», и его одиночного заключения никто не развлекал ни визитами, ни разговором; сторожа у дверей были безмолвны.

В таком положении, по его словам, находился «батько» донской легкой конницы, когда вспомнили о нем и его военных способностях, потребовавшихся теперь для совершения важного предприятия.

Удрученный горем, не знавший ни конца своему заключению, ни ожидавшей его судьбы, сидел с помутившейся от угара головою (дело было в декабре) Матвей Иванович, как вдруг услышал в коридоре голоса и шаги; шум все приближался к его каземату и, наконец, прекратился перед его дверью; завизжали ржавые замки, загремел засов. Платов, ожидавший всякой беды себе, вообразил, что идут за ним вести его на суд или казнь, и начал творить крестное знамение, благодаря Бога за окончание страданий.

– Благодарю тебя, Господи! Прости, отпусти мои прегрешения!.. Свет нескольких фонарей в мрачном каземате, неожиданно появившийся, ослепил узника, на него «омрак нашел», он стоял и крестился, тупо глядя на пришедших, не узнавая никого.

– Матвей Иванович! – услышал Платов оклик и узнал в нем голос коменданта крепости, Сергея Николаевича Долгорукаго, – Матвей Иванович! государь император повелеть соизволил, чтобы вы как можно скорее явились к его величеству во дворец...

Как громом, поразили эти слова смущенного узника; он не понял их сначала; ему пришло в голову, что все это – сонное мечтание или наваждение нечистого. 

Платов перекрестился, перекрестил стоявших перед ним офицеров, они не пропали, а продолжали убеждать его, что пришли за ним, чтобы вести его во дворец пред очи императора,

– Аминь, аминь, рассыпься! Вы ли это, Сергей Николаевич?

– Я, Матвей Иванович! Придите в себя! Эк вы засиделись здесь, что даже людей не узнаете. Собирайтесь к государю во дворец...

– Подлинно вы... Да зачем же мне к государю?

– Это нам не известно, Матвей Иванович. Собирайтесь.

– Постойте! Как же мне явиться пред его светлые очи, когда и грязен–то я, и свита–то на мне истлела, и зарос–то я волосами, как дед лесной!..

– Ничего, Матвей Иванович, мы вас вымоем, выбреем и оденем, мундир ваш еще цел у нас, и вы молодцом явитесь к императору.

– Да голова у меня, князь, болит от этого проклятого угару, ровно котел пустой... Как я буду с его величеством говорить?..

– Проветритесь, Матвей Иванович, покуда, свежего воздуха хватите. Медлить нельзя, вы знаете нашего государя! Собирайтесь, да и пойдемте с Богом. Дай вам, Господи, всякого счастья! Пойдемте!

Платова, потерявшего образ и подобие человеческое, повели в канцелярию коменданта.

– Чудеса в решете! – бормотал Платов, – и на что я понадобился государю?.. Коли хочет казнить, и казнил бы. Милость или суд ожидает меня? А я, видит Бог, против родины и государя ничем не виноват...

В канцелярии коменданта позвали цирульника, и тот живо обрил и остриг Матвея Ивановича по форме, потом сводили в баню, надели чистое белье, а там принесли и форму его, генерал–майора донского войска. Освеженный мытьем и выбритый, Платов оделся в свою форму, причем она оказалась ему уже широковатою.

– Горелочки бы теперь, князь Сергей Николаевич, да закусить чего–нибудь для храбрости, а то в проклятом каменном мешке всегда впроголодь сидел.

– Не моя вина, Матвей Иванович! Сейчас я распоряжусь на скорую руку, фельдъегерь из дворца ждет вас, время уже вечернее, не навлечь бы нам гнева государева...

– Да что за притча, князь Сергей Николаевич, не знаешь ли, скажи, ради Бога, зачем меня везут к государю во дворец?..

– Да вы, Матвей Иванович, никак еще в себя придти не можете от сиденья! Спрашиваете меня о том, что мне и не должно быть известно. Сидели вы здесь секретным политическим номером, а теперь разве мне скажут, зачем вас во дворец требуют?.. Сказано: привезти во дворец такого–то – и шабаш!..

Вымытый, одетый и причесанный, Матвей Иванович Платов, подкрепившись «горелкой» и закусив, вышел, наконец, с трепетом душевным в приемную, где ждал его верзила–фельдъегерь.

Недавний безыменный узник, Платов вышел теперь генерал–майором, и фельдъегерь, вытянувшись, сделал ему честь.

– Ну, благослови вас Бог, Матвей Иванович, – сказал на прощанье комендант, – и помоги вам Господь не возвращаться сюда более.

– Да уж, князь Сергей Николаевич, лучше на плаху прямо идти, чем опять к вам сюда. Спасибо за пожеланье!

Фельдъегерские сани стояли у крыльца, запряженные в тройку; свежий морозный воздух охватил долго сидевшего узника: он зашатался на крыльце и, не будучи в силах двинуться дальше, еле держась на ногах, прислонился к стене...

– Эх, ваше превосходительство, ослабели! – сказал с соболезнованием фельдъегерь, – вот держитесь за меня, я вас усажу.

Поддержанный сильным фельдъегерем, Матвей Иванович уселся в сани, тяжело дыша давно не ощущавшимся свежим воздухом.

– Во дворец! – скомандовал ямщику фельдъегерь, и ток встречного свежего воздуха начал обвевать лицо донского атамана...

За несколько минут перерезали сани фельдъегеря Неву по льду, наискось от крепости до Михайловского дворца; холодный ветер резал лицо и уши проезжих, и вот сани остановились.

– Ваше превосходительство, пожалуйте, приехали! – пробасил фельдъегерь, и Платов, с помощью его, вылез из саней и вошел в ворота через подъемный мост, опущенный по оклику фельдъегеря.

Много широких и освещенных лестниц прошел Платов, уже освеженный проездкою; несколько обширных комнат и, наконец, приемная пред кабинетом, где фельдъегерь сдал своего пассажира дежурному чиновнику и, считая свою роль оконченною, удалился.

Ошеломленный всем происшедшим так скоро и неожиданно, встал Платов в уголок, мысленно молясь всем святым и призывая «царя Давида и всю кротость его».

В сношениях с Павлом I редкий не твердил мысленно этой молитвы о «кротости», ибо никто не знал, чем кончится аудиенция у вспыльчивого, как порох, и скорого на резолюции государя.

От охватившего его беспокойства Платов не мог даже сесть и, ожидая в уголку призыва к государю, всеми силами старался придти в себя, собраться с мыслями. Несколько минут, прошедших в этом томительном ожидании, показались Матвею Ивановичу годами, ибо он годы пережил мысленно в это время: погарцевал на Дону с любимыми детушками–казаками, побывал с ними в Персии, вспомнил костромскую ссылку и тюремное сидение и, не зная будущего, ожидал всего худшего и даже смерти.

Но вот дверь, охраняемая двоими безмолвными часовыми, отворилась, вышел любимец государя граф Кутайсов и пригласил Платова в кабинет. Торопливо сотворив крестное знамение, двинулся Матвей Иванович вперед, навстречу к неизвестному и опасному.

Император Павел стоял в глубине комнаты в ленте мальтийского ордена, опершись на трость, и милостиво смотрел на входившего казачьего генерала. Платов по обычаю преклонил одно колено перед императором и облобызал его руку.

– Здравствуй, Матвей Иванович, – начал государь, – очень рад тебя видеть!...

– «Рад, – подумал Платов, – кабы ты был рад меня видеть, так не держал бы в проклятом каменном мешке с воцарения!... Однако, что за притча? Встречает довольно ласково»...

В стороне на длинном столе, освещенная свечами под абажуром, лежала развернутая географическая карта, и около нее стоял на вытяжке в высочайшем присутствии, ожидая приказаний, «картмейстерского штаба» офицер.

– У меня до тебя большое дело есть, Матвей Иванович, – продолжал государь, подходя к развернутой карте: – подойди сюда и посмотри.

Платов подошел к карте и устремил на нее внимательный взгляд.

– Видишь эту дорогу на карте, – сказал Павел, указывая пальцем: – это прямой путь от Оренбурга до Индии!...

Платов глядел на карту и, слабоватый в географии, видел только какую–то «длинную узенькую линеечку», а по бокам ее «белую, как снег», бумагу... «Плант», как называл карты Матвей Иванович, довольно неудовлетворительный, но он ждал, что будет дальше, и ответил государю:

– Вижу, ваше императорское величество.

– Ты знаешь эту дорогу? она знакома тебе?... Платова «как мороз по коже подернул»; дорога была ему совершенно не знакома; он видел ее в первый раз в жизни,  как пройти по ней – не знал и хотел уже ответить в этом смысле, но вспомнил хитрый донец, что такой ответ ничего не принесет ему хорошего, а может только возвратить в каземат Петропавловской крепости, и ответил наудалую:

– Знаю, ваше величество!...

– Ты пройдешь с казаками по этой дороге в Индию, Матвей Иванович? – снова спросил государь Платова.

– Пройду, ваше величество! – ответил Платов в отчаянии, а сам думал: «а хоть к чёрту на рога, к самому лукавому в пекло идти, абы не в этот проклятый гнилой каземат!»...

Лицо императора прояснилось улыбкою; он не ошибся в своем выборе; этот человек, тюремный сиделец, знает эту дорогу, неизвестную ему и самому, и проведет по ней свою лихую конницу до самой Индии, где они с Наполеоном натворят великих бед коварной Англии.

– Генерал Платов! – торжественно произнес государь, отступя шаг, – вот тебе в награду моя табакерка с портретом!

Ошеломленный Платов снова упал на колени, принимая осыпанную бриллиантами табакерку и лобызая руку щедрого государя, а Павел I продолжал:

– Я всегда, Матвей Иванович, был доволен твоею службою и любил награждать тебя!...

– Благодарю вас, великий государь! – с чувством ответил хитрый донец, а сам думал: «да когда ж ты, великий государь, видел мою службу, коли с самого начала заколотил меня в ссылку и в каземат?... А такой награды твоей не пожелаю я и лихому татарину».

Происшествие для Матвея Ивановича начинало становиться совсем загадочным и баснословным: несколько часов тому назад сидел он в безрассветной тьме каземата, съедаемый грязью, а теперь находится к чертогах государя, награжден табакеркой, произведен в высокое звание, и задана ему задача, которой ни он, ни задающий ее хорошенько оба не понимают... От Оренбурга до Индии!... Легко сказать!... Матвей Иванович был человек ума не тонкого, хотя и с хитрецой, и эта фантасмагория начала на него действовать мутящим рассудок образом.

«Не грёза ли это сонная? Не искушение ли это лукавого? Не сам ли князь тьмы в образе владыки шутит надо мною грешным и ведет душу мою к погибели?» – да вспомнил Матвей Иванович, что православный литой крест с акафистом против нечистой силы: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его!» – находится у него на шее, и немного успокоился.

А грозный государь благосклонно берет его за руку и ласково говорит: 

– Встань, Матвей Иванович, сядь вот со мною и выслушай мое приказание словесное кое о чем.

Платов сел на диван рядом с государем и приготовился слушать дальше.

– Ты поедешь, Матвей Иванович, на Дон...

– «Благодарю тебя, Господи милостивый, – подумал Платов, – хоть еще раз увижу в жизни мой милый тихий Дон и своих детушек–казаченек!»...

– Там ты посадишь на–конь всех, кто только сидеть может и копье держать, и с этим деташементом иди ты немедля с Дона через Урал на Оренбург... В Оренбурге военный губернатор Бахметев даст тебе «языков» (переводчиков, знающих наречия среднеазиатских народов) и все нужное для похода. От Оренбурга ты пустишься степями, мимо Хивы и Бухары, до самой Индии. Квартирмейстерский офицер будет отсюда командирован в Оренбург в тот же день, как ты поедешь отсюда на Дон. С дороги ты посылай через день казака с вестью в Оренбург к Вахметеву, а через неделю раз посылай казака с рапортом прямо ко мне в Петербург... Понял, Матвей Иванович?

– Понял, ваше императорское величество.

– Что ты должен предпринять дальше, подойдя к границам Индии, я тебе дам знать, когда ты подойдешь туда. Слышишь?

– Слышу, ваше императорское величество.

– Ну, так я надеюсь на тебя, Матвей Иванович! Мне донское храброе войско издавна любезно, а тебя я всегда ценил; надеюсь, что ты с успехом исполнишь такое славное и трудное поручение – и забыт мною не будешь...

– Благодарствую, великий государь, – сказал Платов, встав и поклонившись императору в пояс, причем коснулся по старому обычаю рукою до пола: – исполню твое повеление в точности, хотя бы пришлось и живот положить. За казаков своих тоже ручаюсь: они у меня молодцы, назад никогда не пятятся, полезут за мной хоть в пекло!

– Ха, ха, ха! В пекло! – развеселился Павел, встав: – Это хорошо сказано: в пекло!... У тебя совсем особенный выговор, Матвей Иванович!... В пекло! Ха, ха, ха!...

– Когда ж прикажете, ваше императорское величество, отправляться в поход?... Может, сейчас или с завтрашнего утра?...

– Нет, ты поживи здесь, отдохни, погости в Петербурге, поразмысли хорошенько все, а через три дня и на Дон. Всех поднять – дело важное и к чести России служащее...

– Честь матушки России и ваша, великий государь, мне дороже жизни! Рад послужить вашему величеству до конца дней! – говорил Платов, кланяясь. 

– Ну, так вот, Матвей Иванович, я тебе в коротких словах все сказал, подробности и все распоряжения получишь завтра. Теперь прощай, Матвей Иванович, ступай отдыхать домой, выспись хорошенько!...

Государь милостиво протянул руку для поцелуя; Платов преклонил колено и, облобызав державную десницу, с глубокими поклонами удалился из кабинета.

Часовые и лакеи все так же недвижно стояли у своих дверей, когда Матвей Иванович, ошеломленный всем происшедшим, проходил анфиладою великолепно убранных комнат к выходу.

– «Домой, отдыхать! – думал Матвей Иванович на ходу: – А где ж теперь у меня дом?... Время позднее, куда я сунусь?... Не в крепость же опять! Ах ты, грех! Были знакомые, да не знаю, где они, и дорог здесь не знаю...

– Не туда ваше превосходительство! – остановил его лакей, – Вам к выходу надобно? Вот пожалуйте направо, потом налево, там прямо и опять направо...

– Да проводи ты меня, ради Бога, я век отсюда не выберусь без того: в первый раз я здесь.

Лакей проводил Матвея Ивановича до широкой лестницы и воротился назад.

– «Просто, как во сне, хожу! – думал Платов, спускаясь с лестницы, – Крепость, царь, табакерка, атаман, поход на Индию!... Теперь–то куда?»....

Внизу лестницы, в широком вестибюле стояли недвижные часовые, несколько лакеев и важный разодетый швейцар. Видя сходящего с лестницы генерала, лакеи вытянулись, швейцар приготовился распахнуть дверь, как вдруг Платов обратился к швейцару с вопросом:

– А скажи мне, любезный, не знаешь ли ты здесь какой–нибудь квартиры, где бы мне ночевать можно было?

Швейцар удивился: такой случай, чтобы генерал, удостоившийся аудиенции у императора, не имел пристанища, был для него первый. Он не знал, что ответить, и глядел на генерала во все глаза, соображая... Форма казачья, никогда такого лица видать не приходилось приезжающим, а сегодня этот генерал доставлен с фельдъегерем... – Эге–ге! Этот фасон нам известен! – сообразил швейцар и спросил Платова:

– Вы, надо быть, приезжий, ваше превосходительство?

– Да приезжий, любезный, приезжий.

– Экипажу вашего с вами нет? 

– Я не знаю, где мой экипаж... – начал Матвей Иванович и смутился... – «Что за чуха! Коли б был мой экипаж, так был бы и верзила этот тут, он бы глаз с меня не спустил»...

– Видишь ли, любезный, – снова начал Платов: – у меня нет экипажа... уехал он...

Швейцар и все лакеи смотрели на путающегося в речах генерала странно, «как кот на говядину», по словам самого Матвея Ивановича.

– Я, видишь ли, любезный, с Дона, здесь у меня никого знакомых нет, да и время позднее...

– Понимаем–с, ваше превосходительство... Самое теперь для вас лучшее идти в трактир «Демута» и там взять отдельный покой.

– «Демута»? А где твой «Демут»?

– Как, ваше превосходительство, вы и «Демута» не знаете? «Демута» у нас старый и малый знает в Питере.

– Ну, а я, видишь, не питерский, я издалека, с Дона! Сделай милость, проводи меня к этому «Демуту».

– Не могу я, ваше превосходительство, отлучиться, а пошлю с вами кого–нибудь из свободных слуг.

– Севастьянов, – обратился швейцар к одному из лакеев: – пошли сюда какого–нибудь истопника.

Через минуту Матвей Иванович вышел в сопровождении истопника от дворца по подъемному мосту и направился по темным и безмолвным улицам, мимо бараков вокруг дворца, мимо обширного белевшего снегом Царицына луга; снег хрустел под ногами; изредка попадались будки, окрашенные по форме белыми и черными полосами, и бутари спали в них, завернувшись в собачьи тулупы и обняв длинные алебарды.

Матвей Иванович кутался в легкую шинель (такая с ним осталась в крепости) и шел, погруженный в глубокие думы. Было от чего голове треснуть: происшествие выходило совсем сказочным; надо было собрать все силы ума и души, чтобы не потеряться в этой фантасмагории... Мертвое безмолвие улиц нарушалось только скрипом снега под ногами, и вдруг в тихом морозном воздухе прокатились через Неву и широкую площадь Царицына луга унылые, хватающие за сердце, звуки курантов крепостной церкви. Они точно стонали в воздухе своей грустной мелодией, и Матвей Иванович вздрогнул и остановился. Слезы показались на его глазах.

– «Я не там, я на свободе, я скоро еду на Дон... Благодарю тебя, Господи!» – чуть не выкрикнул Платов в умилении и стал творить крестное знамение и класть низкие поклоны.  Удивленный истопник остановился и глядел на набожного генерала, ничего не понимая.

– Веди дальше! – приказал Матвей Иванович служителю. Душа его была переполнена разнородными чувствами...

Перейдя канаву, мимо царских конюшен, свернули путники в улицу и остановились перед подъездом с горящим фонарем.

– Вот здесь трактир «Демут», – сказал истопник: – счастливо оставаться, ваше превосходительство.

Платов нашарил в кармане кошелек с деньгами (еще с Дона остался) и заплатил слуге за проводы, а сам позвонил у запертой двери.

Был уже поздний час вечера, однако заведовавший номерами приказчик еще не спал и пришел на зов слуги, удивляясь присутствию генерала в такой час.

– Любезнейший, – обратился к нему Платов, – где бы мне тут переночевать?...

– Можно–с, ваше превосходительство, вам номерочек?

– Номерочек, или так какую каморочку, я заплачу.

– Дело известное, что у нас постояльцы за плату; пожалуйте, я вам покажу номерок.

Утомленный Платов не стал рассматривать отведенного ему помещения; он рад был добраться до места; вид чистой постели под пологом еще более дал ему почувствовать утомление. Он сел на стул у стола и потребовал себе чего–нибудь поесть и горелочки. Слуга ушел исполнять приказание, а приказчик не уходил и мялся у двери.

– Чего тебе еще? Деньги? До завтра разве не можешь подождать? На, возьми!..

– Не деньги–с, ваше превосходительство... а пожалуйте ваш вид или паспорт, или если проезжим делом, подорожную вашу пожалуйте...

– Нет у меня подорожной; разве нельзя без этого?

– Никак нельзя, ваше превосходительство! Знаете, какие при нынешнем императоре порядки? Как вас через заставу–то пустили в город без подорожной, коли вы приезжий?!. А нам никак нельзя: из квартала строгий приказ – доставлять бумаги приезжих сию же минуту и без бумаг не оставлять на ночлег никого...

– «Господи помилуй! Этого еще только не доставало! Что ж мне теперь делать?.. Вот–те и атаман всего Донского войска,  вот–те и завоеватель Индии!.. Усталую голову приклонить негде!.. За бесписьменность в квартал могут стащить!»...

Такие мысли проносились в голове Матвея Ивановича, пока он, огорченный речью номерного, не знал, что ответить на это, и «стал в пень», по его словам.

Можно бы нашуметь и прогнать надоедного мужика, чтобы не мешал отдохнуть и выспаться до утра, но практичный и напуганный Матвей Иванович сообразил, что это выйдет еще хуже и можно всерьез попасть на съезжую... – «Оно вот в сибирке не так круто и жестко, как в крепости, да все под караулом», – думалось Платову, а ему так хотелось, наконец, быть на свободе, выспаться на хорошей постели, в чистой комнате со свежим воздухом...

Матвей Иванович решил лучше подняться на дипломатию и стал уговаривать номерного:

– Послушай, любезный, я так устал, меня разбило дорогою, у меня все кости и голова болят... Я теперь тебе ничего не могу сказать или вида дать: затерялся он у меня, что ли? Не знаю, при мне нет... Да ты успокойся: я не беглый, я – генерал казацкий, вот у меня и табакерка царская... видишь, на ней портрет императора... На–ка тебе, любезный, на горелочку, чтобы ты не беспокоился до завтра.

Платов дал номерному серебряный рублевик.

– Покорнейше благодарим, ваше превосходительство, – принял, кланяясь, рублевик исполнительный номерной, – одначе как же с кварталом–то?.. Очень уж мы обязаны...

– А плюнь ты на свой квартал! – вспылил было Платов, но тотчас переменил тон: – Ты вот что, любезный, коли уж так беспокоишься насчет меня, то вот тебе еще два рублевика, пошли ты кого–нибудь сейчас же на спех под Невский монастырь, в казачьи слободы, к землякам моим донским казакам и вели сказать, что, мол, Платов–атаман у тебя ночует и чтобы пришли утром со мной повидаться.

– Слушаю–с, ваше превосходительство – ответил немного успокоенный номерной, но совсем оставить в покое своего странного постояльца еще не мог. В это время слуга внес водку и закуски и вместе с этим под мышкой большую книгу. Приказчик развернул ее перед Матвеем Ивановичем, обмакнул гусиное перо в чернила и протянул к нему.

– Это еще что на книгу живота ты принес? Чего еще от меня надобно?..

– По крайности, ваше превосходительство, извольте записать вот здесь по линеечкам ваш чин или звание, имя, отчество, фамилию; теперь вот тут – на службе состоите, или в отставке  находитесь; тут вот – сколько при вас слуг, тут – откуда приехали...

– «А не брякнуть ли: приехал из крепостного каземата с фельдъегерем?» – мелькнуло в голове Платова.

– Тут извольте написать: по казенному ли поручению, или по своей надобности; на постоянное ли жительство, или проездом и сколько времени намерены пробыть в резиденции его величества...

Матвей Иванович опять «стал в пень»: как ответить на большинство вопросов?.. Ответить все правильно, как было, то выйдет такая неправдоподобная чуха, что примут за сумасшедшего или проходимца и уж, наверное, стащат в квартал за пачканье официальной книги арабскими сказками...

Матвей Иванович опять взялся за дипломатию: выпил рюмку водки, закусил, взял с видом величайшего утомления перо и написал собственноручно о чине, фамилии и о том, что состоит в службе. Дальше он остановился, выпил опять и сказал:

– Довольно пока, любезнейший, завтра я напишу остальное, а сегодня у меня голова треснуть хочет. Оставь ты меня в покое с этой книгой живота и ступай себе спать, да и мне дай отдохнуть. Завтра узнаешь все... Да не забудь, пожалуйста, послать под Невский к казакам сейчас же кого–нибудь. Я тебе за это еще заплачу... Ступай!..

Платов сердитым орлом посмотрел в глаза приказчику; тот вздохнул, почувствовав себя неловко под этим взглядом, забрал свою книгу и с поклоном удалился из номера, мысленно решив тотчас же послать подозрительные показания необычного постояльца в квартал для очистки себя перед полицией.

– «Либо важная персона, либо мазурик!» – решил в своем уме номерной.

– «Ф–фу! Слава тебе, Господи! Отвязался!» – вздохнул, наконец, Платов и принялся за ужин.

Оставшийся слуга разостлал постель, приготовил все, что надо, остановился у двери, ожидая приказаний, и подозрительно поглядывал на приезжего генерала, у которого нет паспорта, который о себе сказать ничего не может, у которого багажу нет ни нитки, слуг, ни одного даже казачка; а между тем стоит на столе, переливаясь всеми цветами радуги, бриллиантовая табакерка с портретом императора.

Матвей Иванович плотно поел, хорошо выпил и, приказав все убрать и не беспокоить его больше, помолился усердно Богу, поцеловал свой нательный крест и завалился после всех треволнений спать богатырским сном... 

Казачьи слободки под Невским монастырем уже спали, после пробития зари, глубоким сном; лишь казаки–сторожа у ворот кутались в волчьи тулупы и дремали в полглаза, сидя в будочках. Щедро вознагражденный приказчик трактира «Демута» исполнил просьбу своего постояльца, больше из боязни перед кварталом и для очистки себя, и послал под Невский в ту же ночь.

Полусонный казак–дежурный сначала ничего не понял из объяснений посланного, а потом, услышав: «атаман Платов здесь и ждет вас», схватил посланного под руку и счел нужным представить по начальству. В офицерском флигеле еще не спали, и светились огни. Весть, принесенная посланным, ошеломила всех неожиданностью. Он говорил об опальном Платове, сидящем в крепости, как ходили между офицерства слухи, и слова трактирного слуги показались подозрительными.

Времена Павла I были полны доносами друг на друга; сам император, не доверявший окружающим, видевший везде и во всяком таящуюся крамолу, был порывисто подозрителен, и таким характером государя многие недобрые люди пользовались для низких целей и, вместо успокоения, еще разжигали эту подозрительность. И все государство было охвачено паникой; всякий боялся за себя и близких, а нередкие примеры неожиданной и быстрой кары поддерживали общество в напряженном состоянии страха и подозрительности.

Казакам показались слова трактирного слуги ложным слухом, подвохом, хитрой уловкой, чтобы подвести их под гнев императора каким–нибудь доносом о их неблагонадежности.

Задержав пока посланца у себя, они послали расторопного казака верхом съездить в трактир и справиться об истине слов неожиданного вестника.

И верилось, и не верилось. Радостно–невероятный слух с необыкновенной быстротою разнесся по всем помещениям; казаки просыпались от крепкого сна, и всем донцам стало уже не до сна в ожидании подтверждения слуха о воскресении из мертвых любимого «батьки» Платова...

Но вот проворный гонец приехал с вестями. Он исполнил поручение, как следует: видел сам книгу, где расписался Матвей Иванович, а для лучшего удостоверения упросил слугу вынести и показать ему и мундир атамана.

– Все, как есть, точно! Матвей Иванович Платов там спит и велел нам утром приехать повидаться с ним, – подтвердил казак. 

Нельзя описать радостного восторга, охватившего всех донцов в слободке при этой вести. Все встали с постелей, обнимались, поздравляли друг друга и начали готовиться к утру, чтобы ехать на свидание со своим «батьком». Начальство хотело взять небольшой отрядец, но казаки все поголовно стали проситься для встречи «батька–Платова».

С большим трудом удалось уговорить некоторых остаться дома. В деле таком сердечном, как свидание с заживо погребенным любимцем всего Дона, начальство не хотело действовать строгими приказаниями и окриками, да в иррегулярных войсках, создавшихся совсем иначе, как армия, это и не в таком ходу. Там начальниками были не белой кости дворяне, а те же простые казаки, личными достоинствами возвысившиеся над другими и всегда имевшие нравственное влияние на своих подчиненных, веривших им, как избранникам «круга», их святого учреждения. Со временем, когда русские государи стали жаловать отличившихся казаков землями, и когда казачьи офицерские чины были сравнены в правах на дворянство с чинами регулярной армии, появился класс казаков–дворян и землевладельцев. До этих пор вся земля и угодья были общими, а все казаки равны породою, и атаман по окончании своего срока делался простым казаком...

Едва забрезжило позднее зимнее утро, как уже донцы изготовились ехать встречать «батька–Платова». Скоро они мелкими отрядами, приформившись, направились по петербургским улицам к трактиру Демута, где пребывал их любимец, появившийся после трехлетней пропажи, словно воскресший из мертвых. Начальство, да и все казаки чуяли, что эта демонстрация, не предписанная правительством, может кое–кому и не понравиться и навлечь им неприятности, но общее сердечное влечение было так велико и непреоборимо доводами осторожности, что все ехали с восторгом, заранее покоряясь всякой каре, какой они могут подвергнуться.

Матвей Иванович еще крепко спал в номере трактира, как на Конюшенную улицу, где помещался (как и теперь) «Демут», начали отряд за отрядом въезжать донские казаки к немалому удивленно не предупрежденной ни о чем полиции. Они выстраивались по указанию хорунжих и сотников против дома трактира в еле брезжащем полусвете зимнего утра, и скоро ряды их заняли большое пространство по улице. Начальство и офицеры спешились у подъезда и вошли в трактир справиться, не проснулся ли генерал Платов, но он еще спал, и его не стали тревожить. Удивленный приказчик суетился по коридорам, рассказывая донцам о вчерашнем появлении казачьего генерала неведомо откуда, и его рассказы слушались с жадностью [казаками. Все слуги выбежали за ворота посмотреть на неожиданную церемонию; никто не знал причины такого скопления казаков. Проходившая публика останавливалась посмотреть на необычное скопление конных казаков. Группа офицерских лошадей в поводу у денщиков стояла у подъезда трактира Демута, и между лошадьми замечался горячий вороной скакун, под великолепным седлом, приведенный казаками для своего любимого атамана.

Внимательный квартальный, уже осведомленный о прибытии загадочного постояльца в трактир и охваченный, как и номерной приказчик, сомнениями насчет личности ночлежника, собирался по долгу службы произвести подробное расследование случая.

Для этого он решил, прежде всего, допросить самого сомнительного атамана и уже пораньше направился к трактиру, мечтая, что, может быть, ему, для вящего успеха по службе, удастся прихлопнуть очень интересного затейника, рядящегося в генеральские мундиры и не имеющего документов.

– «Что такое за атаман донской, о котором ни в одном квартале никогда слыхано не было? И в заставы не проезжал, а ночью на ночлег явился... Самозванец, должно быть, явный»...

Обо всем этом исполнительный квартальный навел справки и шел на уловление, гордо надвинув треуголку на правое ухо и бросая по сторонам строгие взгляды.

Но каково же было его удивление, когда, подойдя к Конюшенной улице, он заметил сначала скопление народа, а, протолкавшись сквозь толпу, увидел стройные ряды донских казаков, стоявших против трактира «Демута».

Мысль о самозванстве, на котором квартальный строил все свое следствие, начала казаться ему несостоятельной, но, все–таки, о такой церемонии ему по полиции ничего не было известно.

Квартальный вошел в подъезд трактира Демута.

– Проснулись! – доложил номерной ожидавшим донцам, заслышав в номере Платова громкие зевки хорошо выспавшегося человека: – Я сейчас доложу о вас!...

– Послушай! – обратился в это время квартальный к номерному: – Что у вас тут такое происходит?

– Не могу знать–с, ваше благородие! Кажись, донской генерал изволят ночевать здесь и велели вчера послать вот за ними–с, – указал номерной на казаков.

– Человек! – послышался из номера зычный голос Платова, и номерной стремглав бросился на зов.

Квартальный не знал, что предпринять, но, увидя среди ожидавших чины выше своего, заблагорассудил почтительно подождать, что будет дальше... 

– «Наше от нас не уйдет», – решил он и встал в уголку, прижав шпагу левой рукой к ноге.

– Их превосходительство просят господ казаков к себе, – доложил номерной донцам, и все гурьбой устремились в коридор; сзади всех пошел и квартальный, крайне заинтересованный происшествием.

Дверь номера отворилась; полковник, бывший с Платовым в персидском походе и находившийся впереди всех, увидел среди комнаты его, самого «батька Платова», но как изменились его черты... Он постарел, похудел, облысел, и его редкие кудри еще более подернулись сединою. Но это был он и даже в том самом мундире, в котором он сломал персидский поход...

– Батько наш! Матвей Иваныч!. – воскликнул полковник, бросаясь в объятия любимого атамана.

– Детушки мои родные! – прошептал со слезами на глазах обрадованный Матвей Иванович, крепко обнимая и целуя своих донцев: – наконец–то Господь милостивый привел свидеться с вами! Думал, что уж и свету Божьего не увижу в проклятой дыре! Здоровеньки будьте, детушки!..

– Здоров будь, батько! Откуда ты? А мы по тебе уж панихиды служить хотели!.. Родной ты наш!...

– Не спрашивайте теперь, детушки, после все расскажу по ряду!.. Видел вчера пресветлый лик императора и милость его многую получил... Вот табакерка его...

– Батько ты наш! Вина сюда! – послышались голоса.

– Проснулся! Встал! Вино пьют для встречи! – переносились вести в ряды выстроенных казаков, и ряды волновались; казаки глядели в окна трактира, желая увидеть Платова где–нибудь...

Но вот дрогнула группа народа у подъезда; зашевелились денщики; обеспокоенные кони начали перебирать ногами...

– Идет, идет! – пронеслось по рядам казаков. Посторонние зрители стеснились, задние лезли на передних, вытягивали шеи, чтобы рассмотреть что–нибудь.

Из подъезда показалась группа донцев и между ними один пожилой, с седыми кудрями.

– Он!.. Батько наш, Платов! – гудели казаки.

Группа офицеров с атаманом живо вскочили на коней, и из всех орлом выделился вперед он и, дав нагайку коню, лихо подскакал к правому флангу.

– Здоровы будьте, детушки! – гаркнул он, мчась вдоль по рядам в сопровождении своей свиты.

– Здоров будь, батько наш! – загремели казаки по всем рядам. Все впивались глазами в лицо любимого вождя.  Молодые, не видевшие еще Платова, были уже наслышаны о нем, и все с равной любовью и почтением смотрели на это простое, всем родное лицо своего «батька»–атамана.

Радостные и мощные крики перекатывались из края в край по рядам, пока объезжал их Платов, и все посторонние зрители удивлялись этому зрелищу.

Квартальный, стоя в подъезде трактира, не знал, что и подумать, и уже составлял в голове донесение по начальству, но на него никто не обращал внимания.

Поздоровавшись с казаками, Платов скомандовал им, и все стройно завернули с Конюшенной на Невский, направляясь домой, под предводительством группы офицеров, среди которой ехал радостный и вольной грудью дышавший Матвей Иванович Платов, снова попавший в родную любимую среду».

Как видим, атаман уже при жизни стал легендой на донской земле.

ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ ХАРАКТЕРА АТАМАНА ПЛАТОВА

Сегодня мало кто из жителей донской земли не знает  атамана Платова.  С именем донского атамана тесно связана история нашего города. И новочеркасский университет, и аэропорт, и главный проспект носят его имя. Регулярно проводятся праздничные мероприятия, в музее Истории донского казачества стали традиционными Платовские чтения, в библиотеке – конференции, круглые столы, книжные выставки. Все это говорит о том, что прославленный атаман не забыт и благодарные потомки помнят его вклад не только в историю нашего края, но и во всю российскую историю рубежа ХVIII – ХIХ веков.

Не является исключением и Центр по работе с книжными памятниками  ЦБС Новочеркасска.

Конечно, основной материал о Платове собран в краеведческом отделе нашей библиотеки, но и в фондах нашего Центра имеются книги и журналы, в которых опубликованы уникальнейшие статьи и воспоминания, касающиеся Платова. Немало писем самого атамана изданы в журналах «Русский архив», «Русская старина», различных сборниках и многотомниках, посвященных истории войны 1812 года и царствованию Александра Первого.

Сегодня   познакомим читателей с самыми первыми из них, очень интересными, и,  уверены, незнакомыми многим.

Начнем с самого первого упоминания о Матвее Ивановиче. В фондах отдела хранятся журналы «Вестник Европы» начала ХIХ века. Они относятся к категории книжных памятников и представляют огромную библиографическую ценность.

В номере CХХII за 1822 год приведены отрывки, далее цитирую источник: «из новой книги: Жизнь и подвиги, Графа Матвея Ивановича Платова. Соч. Николая Смирного. 6 Части. М. 1821. Цена 25 руб. Почитатели славы знаменитого Атамана найдут в описании жизни его многая весьма любопытный подробности».

Действительно материал очень интересный и познавательный. Приводим его полностью. Как всегда предупреждаем читателей, что постарались сохранить стиль и орфографию подлинников, поэтому некоторые слова и обороты будут не совсем привычны  нашему слуху.

«Граф Матвей Иванович Платов тем более обращает на себя внимание света, что  родившись от незнатных родителей, не будучи образован, одними природными своими способностями сумел пробиться сквозь толпу равных, стать на первую степень достоинства в своей отчизне, и потом играть перед целым светом столь блистательную роль. Учившийся в школе одного долговременного опыта, бравший лекции у самой Фортуны, столь поучительной превратностью, бывший в близком сношении с первыми людьми трех царствований различных, он образовался по своему, и потому имел в характер своем многие особенности. Он был от природы довольно вспыльчив, но вспыльчивость  сия умерялась здравым, опытным умом – и потому в целую его жизнь на кому не обращалась во вред.

В течение 17–летнего управления его вверенным  ему войском, он ни единому подчиненному своему не сделал несчастья. Рука его всегда содрогалась подписывать какой–либо жестокой приговор участи человека. Впрочем, он умел, к счастью своему, так начальствовать, что никакое важное преступление между подчиненными его не могло иметь места. Да не подумает кто–либо, что он был начальник слабый, напротив, будучи всегда строг к самому себе и к своему семейству, он всегда являлся таковым и к своим  подчиненным. Ни одно замеченное упущение  по должности, ни одно маловажное преступление не оставалось с его стороны без должного взыскания.

 Но он умел взыскивать, умел наказывать как истинный отец, ибо умел дать почувствовать всякому, что он истребляет только зло для самого зла, а не ищет угнетать людей потому только, что имеет власть в руках.

Честью и славою предводительствуемого им войска Граф Матвей Иванович столько же дорожил, как и своею собственною. Он верный был охранитель чести и каждого из своих подчиненных  до того, что в присутствии  его никто не осмеливался клеветать на другого.

Многими опытами подчиненным своим он доказал, что если уж раз, простил кому–либо, какой проступок, то низким почитал для себя припоминать ему когда–либо об этом, или, что всего хуже, выжидать новый случай  дабы , так сказать, отплатить и за прежнее.

Сим самым он умел вдыхать к себе какое–то необыкновенное уважение, любовь и привязанность всего Донского войска, и потому одно слово его действовало боле на исправление нравственности подчиненных, нежели самое жесточайшее наказание.

Граф Матвей Иванович был весьма снисходителен, возвышение его ни сколько не заставляло забывать прежнего его состояния и не изменило его в душевных расположениях. Во всех связях знакомства и дружества, сделанных им еще в то время, как был молод и в малых чинах, остался по конец дней своих одинаковым, не смотря на то, что расстояние в чинах и почестях между им и теми лицами сделалось уже весьма значительно. Всегда помнил и сохранял душевную признательность к тем, которые имели случай одолжить его в молодости, и во дни лишений  и скорби его, и старался изыскивать средства отплачивать им достойно; ловил благоприятный к тому случай, и умел употреблять его в пользу.

Обращение его было можно сказать, единственное, самое обходительное и очаровательное. Стоило токмо найти случай быть ему представленным, и конечно никто уже не расставался с ним без чувств особенного, истинного к нему уважения и привязанности. Он умел всевозможными осыпать ласками человека, вдыхать в него, если он был средственного или низкого состояния, смелость и доверенность к себе, и заставлял даже забывать высокость своего сана и говорит с ним просто и откровенно. Таковыми вернейшими способами приобретал повсюду любовь и преданность.

На Дону у себя не токмо знал он подробно свойства каждого Генерала, но без ошибки, можно сказать, всех Штаб и Обер–Офицеров и даже многих Козаков; и потому в самом обращении с ними приноравливался нередко к самым их склонностям: он знал, кому чем польстить, чем кого утешить, одобрить, поощрить – и тем побуждал каждого охотно повиноваться своим собственным видам. Некоторое отличие в учтивостях показывало обыкновенно и ту степе уважения, какую он имел к каждому по уму и способностям. Весьма редко или почти никогда не ошибался он в подборе чиновников к должностям. И в сем случае верно вел дальновидный свой расчет: кого на непредвиденный случай от неважных занятий поберечь, и кем исполнят мелочные дела.

Он имел особенное прекрасное обыкновение ободрять простых Козаков за хорошее и ревностное исполнение сделанных им поручений. Таких приказывал представлять к себе– и  обыкновенно весьма ласково спрашивал: как зовут его и как назывался его отец. Получив ответ на последний вопрос, он нередко безошибочно вспоминал название самого полка где служил отец того Козака  и в таком случае, обращаясь к окружающим, говаривал: «Вот, видите, господа, я вам скажу: я очень припоминаю отца его: он был очень храбрый Козак, собою молодцеватый,  Я с ним служил в Турецкую кампанию и он много отважных слал дел и  проч.»

Обращение Графа Матвея Ивановича с Горскими народами было неподражаемое и  так сказать, нехотя обращало к нему сердца сих полудикарей. Он знал совершенно все обычаи, нравы их и умел к ним приноравливаться, не презирая ни единым их обрядом.

Он даже приноравливал себя разделять с ними пищу их и питье, ни сколько не показывая, что он делает это принужденно. Так у поседелых на Дону Татар он с  удовольствием пивал их кумыс и особенного рода чай, совсем отличной от обыкновенного нами употребляемого, а у кочующих на Дону Калмыков их напиток, орияном именуемый. Сей последний, от большого употребления по начальному своему служению между сими народами на Кубани, Граф столько любил, что даже употреблял дома во все летние месяцы за самый любезнейший и приятнейший напиток.

В слове своем Граф Матвей Иванович был всегда тверд, и если уже обещал кому что–то непременно выполнял, чего бы то ему ни стоило. Отдавал должное по заслугам: испрашивать Всемилостивейшего ГОСУДАРЯ щедроты на подчиненных своих было лучшею пищею для добродетельной души его. Скромность была также отличительною чертою характера его. Ему смело можно было вверять всякую тайну души и сердца: она в нем умирала.

Помогать сирым, бедным и удрученным тяжестью злополучий всегда готов был всем сердцем и душой: иным благотворил силою предоставленной ему власти, или могущественным влиянием своим на те лица, от коих зависла участь страждущих, иным щедростью, оделяя из собственности своей. Не проходило дня, в которой бы не роздал он значительной суммы на пособие неимущим; но сии пособия убеждал хранить втайне. «Хвастовство, говаривал он, Богу противно».

Твердое сохранение правил чистой веры было священнейшею для него обязанностью; глубокое уважение его к святыне то доказывало. Он не упускал ни одного случая, где мог показать видимые знаки усердия своего к храмам Божиим, или  богоугодным заведениям.

В занятиях своих по делам службы Граф Матвей Иванович был крайне осмотрителен и внимателен. Впрочем, проведя большую часть служения своего в поле, посреди лагерей и бивуаков, привыкнув внимать шуму орудия и видеть пыл кровавых битв, он чувствовал некоторое отвращение от письменных дел. По откровенности своей, часто по обинуясь сознавался, что ему легче бы выдержать два или три жарких сражения, нежели зачитаться подносимыми ему гражданскими судопроизводными делами, от коих – по собственному его выражению – делался у него вертеп в голове. За всем тем однакож, когда уже принимался за дела, то все подносимые ему бумаги рассматривал подробнейшим образом, давал им здравый толк, прекрасно направлял ход и изложение матерей; при чем нередко оспоривал некоторые слова е, а иногда и самое изложение бумаг, настаивая, чтобы непременно помещено было его собственное выражение, ему только самому в полном смысле понятное. Как, например, однажды он пожелал, чтобы в отношении его к одному известному Генералу, командовавшему отдельным корпусом, с коим он  был  в дружеских связях, по случаю обещанного, но неисполненного распоряжения в пользу Донских Козаков, написано было: Если он того для Донцов не сделает, то войско поставит в сокрушение, а его в размышление.  И не прежде подписал бумагу, как увидел в точности сии слова помещенными.

Исполненный признательности к Великобританскому народу за оказанный ему прием, Граф Матвей Иванович старался по мер сил своих соответствовать оному в отношении к проезжавшим через земли Донских Козаков Английским путешественникам. Всех тех из них, кто был там в последнюю бытность его в Новочеркаске он принимал  с отличным уважением, угощал всевозможно, и даже предупреждал желания каждого; словом он старался показать им во всем блеске, что значит Русский народ и Донской Козак. Многим значительным Англичанам, проезжавшим из Индии или Персии, где странствовали они с одними токмо вьюками, потребны были экипажи; Граф как скоро узнавал, что они торгуют у кого – либо экипаж, тотчас предупреждал их, платил деньги и отсылал к ним, как собственный свой  и вообще не допускал их ни до каких в краю своем издержек. Известно, что господа путешественники сии в самой Столицы не могли довольно нахвалиться гостеприимством и ласкою Донского Атамана. Вероятно они передали чувства признательности своей и своим сородичам.

Корыстолюбие было совершенно чуждо сердцу Графа Матвея Ивановича. В расчетах своих он не только не был скуп, но даже щедр до излишества. Он вел себя не по состоянию, но соответственно важному своему сану, которому впрочем сам был украшением. Он любил везде выказывать себя настоящим барином; никакие мелочные расчеты не могли занимать его: он даже презирал ими; и хотя знал совершенно, что это весьма расстраивает умеренное его состояние, но никак не мог переменить себя: ибо жил не для себя, а для службы. Случалось нередко, что не было у него в доме боле З00 или 400 рублей, но наружность не изменялась: он продолжал жить  как миллионер.

Из самого Петербурга в последний раз не с чем было бы ему выехать, если бы Государь Император Всемилостивейше не пожаловал ему заимообразно на четыре года из Государственного Вспомогательного Банка ста тысяч рублей. Так–то всегда справедливы и основательны бывают заключения публики: его многие считали в миллионерах. Но смерть его открыла лучше и вернее, что наследникам его осталось до 300 тысяч долгу и две тысячи безземельных душ, ибо, как известно, земля при Донских имениях, принадлежащая всему вообще войску, не может почесться собственностью помещиков.

Граф Матвей Иванович был довольно веселого характера, и любил общества, а боле всего дружеская беседы, жизнь рассеянная и шумная была ему совершенно противна. Он даже почитал ее вредною для себя. В обращении с дамами был отлично вежлив, уважителен, ласков и приветлив. Он имел тысячу средств прилично их занимать и, так сказать, ласкать слабостям  их. Иным раскладывал карты и предсказывал будущность, другим отгадывал виденные сны, а с третьими бостонировал, иди в другую какую игру составлял партию. Одним словом, он во всяком обществе умел себя показать прилично и достойно занять всех и каждого. Никакая даже утонченность модного света и принятые в оном  этикеты не были сокрыты от его сведения. Он все знал, все понимал, но исполнял обряды светские совсем отличным образом, желая во всем являться истинным Козаком. С сим единственно намерением  он часто произносил собственный имена наизворот, как будто никак не мог выговорить их как следует.

Например, вместо Варшавы говорил Аршава; вместо первого Французского Министра Талейрана, Тейларан; вместо того, чтобы сказать офицер Квартирмейстерской части  говаривал планщик, и тому подобное. Таковыми причудами и странностями приводил он многих в обман: многие по первой встрече заключали о нем, как о славном токмо знатоке своего ремесла, и не хотели уже искать в нем ничего более; между тем как он соединял в себе качества славного и знаменитого воина, дальновидного Государственного человека и приятного общежителя.

При всем необыкновенном уме своем Граф Матвей Иванович был несколько суеверен: он верил предчувствию и снам, которые, как говаривал сам, редко его обманывали. Он рассказывал, что пред кончиною Светлейшего Князя Потемкина видел сон, который был явным предсказанием оной. Освобождение свое из заключения и назначение в Атаманы он также предугадывал по снам. По звездному сиянию, но течению луны и по некоторым воздушным переменам предсказывал он о погод за неделю и далее, и почасту сбывались таковыя предсказания его. Он говаривал, что по звездам можно Бог весть куда дойти; и действительно, руководимые им Козаки  подтверждали то: они, нисколько не знав местных на карте положений, ни языка тех земель, чрез которые проходили, везде отыскивали назначаемые им иностранные города и села по одним только приметам, на восток или запад, на север или юг они лежат.

Гостеприимство его было в высочайшей степени: он ничем для оного не дорожил, в угощении гостей у него не было никакого различия: все м все равно были подчиваемы. Боже сохрани, если служитель посмеет  обнести кого–либо: он выходил из себя, и глаза у него везде и за всем неослабно наблюдали.

Кроме торжественных дней, в которые даваны были обширные и великолепные столы, у него всегда были гости, в Новочеркасске по крайней мере бывало у него по три стола в день. Вся его спита вообще содержалась за его счет как на Дону, так и в Столице, и даже за границею, где дороговизна в жизненных припасах превышала самую столичную. Едва только приезжал кто из известных лиц в Новочеркасск, то, как, по новости города, не было еще там ни рестораций, ни извозчиков, Граф посылал немедленно на квартиру к нему свою кухню со всеми полными припасами и свой экипаж. Везде и во всем он любил и умел блистать.

В семействе своем к старшим был отменно почтителен, к равным уважителен, а к детям нежным отцом, но без малейшей однако же слабости.

Внушая сыновьям своим, чтобы они были истинными христианами, верными и преданными к Государю и Отечеству, подтверждал им накрепко, чтобы они отнюдь не полагались на известность и заслуги отца своего, но чтобы сами собою неутомимыми трудами своими и беспрерывным усердием доходили до всего. Он был к ним и вообще ко всем своим родным строже, нежели к посторонним, наружность к ним показывал суровую, но внутренно неустанно радел о благе их.

Он давал им даже весьма умеренное содержание, дабы не приучились они к излишней роскошнее терпел, чтобы воздавали им почести более нежели они того заслужили. Боже сохрани, ежели бы дошло до него, что кто–нибудь из них посмел похвастаться, что он сын Атамана, это значило бы прогневить его наичувствительнейшим образом. В семействе совершенно знали это, и благоразумным поведением своим принося ему утешение, приобретали от всех невольное к себе уважение.

Вообще он отстранил всех родственников своих от влияния на дела, по должности его касавшиеся.

Для крестьян своих Граф был совершенным отцом: он радовался до слез, когда видел их счастье. Довольствуясь весьма ограниченным с имения своего доходом, он оставил их в наилучшем положении прославлять имя и память свою. Видя довольство и спокойствие крестьян своих, он смотрел без огорчения и на самую перемену состояния управителей своих. Однажды родственник его поставил ему на вид, что управляющие его получают доходу более, нежели он сам, и что в глазах его нажили знатные имения: «Не всякое лыко в строку», отвечал Граф хладнокровно: « или вы думаете, что я не вижу? Я все вижу, откуда же если не от нас им наживаться! Я доволен, пускай же и они будут довольны и богатятся за труды свои, лишь бы крестьяне, голубчики мои были счастливы и спокойны».

Согласитесь, интересная личность и заслуживает уважения.